Бестолковые мерзавцы, почему вы не глядите на свои радарные экраны? Почему никто не видит меня здесь наверху? Настолько перепились, что работать не в состоянии? О боже, почему же никто не слышит меня? Затем ярость поутихла и я стал просто громко плакать, как плачут дети от простого сознания своей беспомощности.
Пять минут спустя у меня не осталось никаких сомнений в том, что нынешней ночью мне предстоит погибнуть. Что странно, страха больше не было. Было просто чудовищно грустно. Грустно, что остается масса дел, которых я никогда не сделаю, мест, которые я никогда не посещу, людей, которых я никогда больше не поприветствую. Это плохо и печально — умереть в двадцать лет, не прожив жизнь; и хуже всего не сам факт умирания, а то, что ничего никогда не будет больше тобой сделано.
Сквозь плексиглас кабины было видно, что луна заходит, повиснув над горизонтом, образованным толстым белым туманом; через две минуты ночное небо будет погружено в полную темноту, а еще через несколько минут мне придется выпрыгнуть из гибнущего самолета прежде, чем он пойдет в свое последнее пике в Северное море. Вслед за ним через час погибну и я, барахтаясь в воде, и желтый спасательный жилет «Мае Вест» будет поддерживать на плаву окоченевшее замерзшее тело. Я опустил левое крыло «Вампира» навстречу луне, выполняя последнюю сторону последнего треугольника.
Внизу под краем крыла, на белом экране тумана расположенный сверху проектор луны высветил крестообразную тень. На мгновенье я принял эту тень за свою собственную, но при таком положении луны моя тень была бы сзади меня. Это был другой самолет, следующий моим курсом примерно на милю ниже меня, почти над самой поверхностью тумана.